Частенько в минуты тягостных раздумий и душевных терзаний я убегал в какое-нибудь безлюдное место, которое становилось моей обителью, доставал свою маленькую иконку из правого кармана и просто-напросто рассказывал обо всех своих проблемах. Рассказывал о том, как меня не понимают родные, как часто мне приходится терпеть суровое отношение отчима, как я трясусь от страха, сидя дома в ожидании его прихода в пьяном виде. Рассказываю своей иконке о недостаточной любви со стороны матери. Нет ничего для маленького ребенка страшнее, чем осознавать свою никчемность, осознавать то, что ты никому, ровным счетом, не нужен в этой жизни, а тем более самому близкому человеку - маме.
Сижу, оглядываюсь вокруг кустов, в которых я только что засел для своей исповеди, и слезы наворачиваются на глаза сами собой, а тут еще этот осенний холодный дождь подливает все больше масла в огонь. И вот я уже сижу обхватив свои ноги руками, сильнее прижимая их к груди, и просто рыдаю горькими слезами...
Понимаете, это так обидно столкнуться такому маленькому существу с таким жестоким и безразличным окружающим миром и понимать, что кроме самого себя ты никому не нужен. Сидеть, обливаясь слезами, и представлять то, как сидят сейчас твои друзья в своих теплых домах, пьют горячий чай со свежеиспеченным хлебом, а ты тут... растекся как тряпка в ожидании, что все обойдется, что отчим проспится к ночи и ты смело зайдешь в свой же собственный дом, чтобы переночевать. А с утра все повторится вновь. Ты будешь сидеть возле окна и ждать пьяного отчима, чтобы вовремя уйти из дома не попав в его поле зрения. И так постоянно...
Временами я не выдерживал и уходил из дома на неделю другую, чтобы меня восприняли как ребенка, а не сорокалетнего мужика. Перебиваясь хлебом и молоком, которым друзья с радостью делились со мной я поддерживал в себе жизнь. Ночи проводил где придется, в основном это были различного рода трубы и зерновые ямы на КЗСах. Ночами просыпался от того, что не мог пошевелить конечностями, а холод пронизывал тело насквозь, заставляя его содрогаться с такой силой, что порой казалось словно это предсмертная агония. Спустившись с КЗСа я, как правило, отправлялся на прогулку в сторону дома, чтобы разогреть свое тело и ощутить то, какой тишиной и темнотой объят этот серый деревянный дом, в котором мог бы находиться и я, но это по какой-то причине не произошло. Вместо этого я стою сейчас напротив своего дома и вслушиваюсь в тишину пытаясь уловить хоть маленький признак жизни за этими стенами, но вокруг лишь ветер временами разрывает тишину и снова становится тихо, а зайти внутрь я боюсь, поэтому ухожу обратно в то холодное место, которое меня, как мне казалось, любит куда больше, чем люди.
После таких долгих скитаний я приходил домой с потупленным видом и большим чувством вины, хотя мне и не за что было ее испытывать. Что же меня ждало? Мать меня встречала коротким взглядом, который бросала мимолетом делая свои дела. И это было нормально. Никто не задавал мне вопросов, словно я только что пришел со школы... Матери, несомненно, было очень жаль меня, но человеческая черствость делает людей неживыми. Мы боимся раскрыть свои чувства полностью даже самым близким для нас людям. Так устроен наш мир и с этим, к сожалению, ничего не поделать.
После этого я должен был ненавидеть всех людей планеты, но мое крошечное сердце продолжало также пылко и страстно любить , прощать все обиды. Какая здесь может быть вера в Бога? Совершенно никакая, но я с каждым разом верил все больше и больше, сжимая в руках маленькую иконку Святого Николая. Вера давала мне огромнейшие силы...
Со временем раны рубцевались и я снова начинал радоваться жизни, играть с соседскими детьми в различные спортивные игры. Как же все таки мало нужно для полного счастья...
Сижу, оглядываюсь вокруг кустов, в которых я только что засел для своей исповеди, и слезы наворачиваются на глаза сами собой, а тут еще этот осенний холодный дождь подливает все больше масла в огонь. И вот я уже сижу обхватив свои ноги руками, сильнее прижимая их к груди, и просто рыдаю горькими слезами...
Понимаете, это так обидно столкнуться такому маленькому существу с таким жестоким и безразличным окружающим миром и понимать, что кроме самого себя ты никому не нужен. Сидеть, обливаясь слезами, и представлять то, как сидят сейчас твои друзья в своих теплых домах, пьют горячий чай со свежеиспеченным хлебом, а ты тут... растекся как тряпка в ожидании, что все обойдется, что отчим проспится к ночи и ты смело зайдешь в свой же собственный дом, чтобы переночевать. А с утра все повторится вновь. Ты будешь сидеть возле окна и ждать пьяного отчима, чтобы вовремя уйти из дома не попав в его поле зрения. И так постоянно...
Временами я не выдерживал и уходил из дома на неделю другую, чтобы меня восприняли как ребенка, а не сорокалетнего мужика. Перебиваясь хлебом и молоком, которым друзья с радостью делились со мной я поддерживал в себе жизнь. Ночи проводил где придется, в основном это были различного рода трубы и зерновые ямы на КЗСах. Ночами просыпался от того, что не мог пошевелить конечностями, а холод пронизывал тело насквозь, заставляя его содрогаться с такой силой, что порой казалось словно это предсмертная агония. Спустившись с КЗСа я, как правило, отправлялся на прогулку в сторону дома, чтобы разогреть свое тело и ощутить то, какой тишиной и темнотой объят этот серый деревянный дом, в котором мог бы находиться и я, но это по какой-то причине не произошло. Вместо этого я стою сейчас напротив своего дома и вслушиваюсь в тишину пытаясь уловить хоть маленький признак жизни за этими стенами, но вокруг лишь ветер временами разрывает тишину и снова становится тихо, а зайти внутрь я боюсь, поэтому ухожу обратно в то холодное место, которое меня, как мне казалось, любит куда больше, чем люди.
После таких долгих скитаний я приходил домой с потупленным видом и большим чувством вины, хотя мне и не за что было ее испытывать. Что же меня ждало? Мать меня встречала коротким взглядом, который бросала мимолетом делая свои дела. И это было нормально. Никто не задавал мне вопросов, словно я только что пришел со школы... Матери, несомненно, было очень жаль меня, но человеческая черствость делает людей неживыми. Мы боимся раскрыть свои чувства полностью даже самым близким для нас людям. Так устроен наш мир и с этим, к сожалению, ничего не поделать.
После этого я должен был ненавидеть всех людей планеты, но мое крошечное сердце продолжало также пылко и страстно любить , прощать все обиды. Какая здесь может быть вера в Бога? Совершенно никакая, но я с каждым разом верил все больше и больше, сжимая в руках маленькую иконку Святого Николая. Вера давала мне огромнейшие силы...
Со временем раны рубцевались и я снова начинал радоваться жизни, играть с соседскими детьми в различные спортивные игры. Как же все таки мало нужно для полного счастья...
Комментариев нет:
Отправить комментарий